Мания Нижинского

critic

 «Моя ночь с Нижинским» – название у спектакля, мягко говоря, раздражающее. В нашем скучно-безумном мире вполне можно было ожидать, что главным его персонажем окажется Дягилев или Ромола. Некоторая часть публики, видимо, на это и рассчитывала – впрочем, это явно были люди, ничего не знающие о Джиджи Качуляну. Остальные пожимали плечами и спрашивали себя, зачем хореографу, рядом с которым не было ранее скандальной славы, понадобился этот проект. Впрочем, при просмотре спектакля выяснилось, что никакого скандала нет. А что есть?

Есть один из случаев классической мании Нижинского, поразившей в последнее время европейское человечество. Искренней, тоскливой и действительно творческой мании, выросшей из желания поспорить с судьбой, из желания хоть в собственной душе «перетащить» Нижинского из закрытой музыкальной шкатулки легендарных времен в сегодняшнее осязаемое время. Мании, возникшей из вечного обожания чуда и вечного желания чуда – вот здесь и сейчас. «Не он… не он… не он… оно – чудо», — звучит в самом начале «Моей ночи». Этот спектакль и поставлен – о чуде. Не о Нижинском, не о его судьбе, а о чуде Нижинского в жизни современного человека. Вот этого человека – Джиджи Качуляну, однажды ночью прочитавшего «Дневник». И – как это бывает с гениальными книгами или с книгами гениев – почувствовавшего, что этот отсвет Нижинского всегда был в его собственной жизни. Не сходство, не панибратство, — отсвет. Им смешно гордиться, как смешно гордиться не тебе принадлежащим рассветом. Но его можно чувствовать на коже – как и тебе принадлежащий рассвет. Почти весь спектакль (вплоть до финала) Качуляну один на сцене. Он рассказывает о себе – о том, как когда-то его впервые привели в балетный класс, и рассказ блещет юмором и чисто литературным мастерством («Профессор мазал щеки краской и мы называли его «Видением розы»). И в каждом эпизодике – гулкое ауканье с теми балетами. И в каждом движении, когда нет рассказа, — обозначение тех балетов.

Самое начало – герой в белом расстилает белую ткань, ложится на нее, замирая. Фавн? Нет, конечно, но… мания фавна – да. И вслед за этой сценой, заставляющей нас почувствовать тоску недосягаемости, — трезвый и забавный рассказ о первой роли – роли фавна! Ну разумеется, малыш с дудочкой, посаженный на пенек в глубине сцены не имеет ничего общего с великим мифом! Или – имеет? Или любой танцовщик теперь – имеет? (Если он на самом деле танцовщик, разумеется). Мания Нижинского и далее прорисовывает свою линию в спектакле. Во вполне феллиниевских детских воспоминаниях о турецких женщинах вдруг упоминаются их «шехерезадные арбузы». А вполне отвлеченные разговоры о танцах и языках («Люди пишут, как говорят… и танцуют, как пишут») неминуемо приводит к ассоциации «русский язык – Русский сезон в Париже». (Надо сказать, что другие ассоциации на диво красочны… и Качуляну не боится даже упреков в неполиткорректности: «У немцев язык – как вальс, который танцует гусь, падающий в обморок от того, что проглотил пуд живых мотыльков». Разговоры, шутки, совсем немного танцев (ибо танцы в этом спектакле – как правило, лишь осознанно бедная проекция в трехмерный мир из стопятидесятого измерения Нижинского. Правда, есть исключение – вариация с пером, где перо – как бритва и как дыхание). Все это кончается очень быстро. Качуляну ставит на сцену музыкальную шкатулку, фотографию на нее, и уходит в кулису. Фото Нижинского на слайде, негромко играет музыка. Из зала на сцену выходит девушка, сбрасывает одежду, оказываясь в розовом трико, берет шкатулку с фотографией и уходит. Здесь и надо было дать занавес! Ведь все сказано, все почувствовано и все закончено. А следующая затем сцена для двоих на вечную музыку «фавна» не плоха и не хороша, она просто отдельна — и тем лишняя. Кроме того, эта мелодия может принадлежать только одинокому персонажу… во всяком случае, мне так кажется.

Надо сказать, что этой осенью имя Качуляну появилось на московских афишах дважды. Кроме «Моей ночи» мы могли посмотреть «Княгиню Ольгу», выпущенную театральным центром «Весь мир» в сотрудничестве с Российским академическим молодежным театром – Качуляну ставил в этом театре хореографию. И вот что значит чувство меры и чувство вкуса: в «Княгине Ольге», также вроде бы изначально ориентированной на миф, единственно танцы имеют отношение к искусству. (Ух, как вспомню княгиню Ольгу, произносящую в стиле партсобрания текст о том, что она хотела развивать экономику Руси и что-то там делала в 941 году!) Качуляну не принял упрощающего — и одновременно надрывного – тона спектакля, и двигающийся в спектакле народ был действительно интересен. Может быть, стоило предложить ему поставить весь спектакль? Впрочем, такую пьесу ничто не спасет… А работы Качуляну хотелось бы еще увидеть. Причем даже не принципиально – в балете или в драме. И то и другое у него получается одинаково интересно.

Читайте также: