Интервью с Николаем Цискаридзе

critic

АГ: Что для Вас в детстве значило это словосочетание «народный артист» и что оно значит сейчас? НЦ: В детстве мне казалось, что народные артисты это не люди, а просто какие-то инопланетяне. По-моему у Галины Сергеевны Улановой было больше всего этих вот приставок тогда– «дважды герой соцтруда», «лауреат».. И все же я еще дошкольного возраста был, когда прочитал все эти титулы в газете и сказал соседям: вот на этом доме будет висеть мемориальная доска, что здесь жил дважды герой соцтруда, лауреат государственной премии, народный артист СССР Николай Цискаридзе. Все смеялись. Когда я сейчас приезжаю в Тбилиси, мои знакомые все время вспоминают это и говорят: раньше мы над тобой смеялись, а теперь понимаем, — это ты над нами смеешься. А вообще-то мне не верится до сих пор, что я народный артист.

Дня через два после того, как я получил звание, открывалась выставка работ кандидатов на государственную премию в новой Третьяковке и меня туда пригласили. Там какие-то речи должны были произноситься, поэтому стулья были поставлены. Я пришел, встал где-то сзади, и мне распорядители говорят: садитесь, пожалуйста. А во мне ведь очень сильна театральная иерархия, я еще при Григоровиче в театр пришел, я еще на ней воспитан. Все места заняты, кроме первого ряда. Я и отвечаю: ну что вы, что вы, там же народные должны сидеть. И тут мне говорят: а вы кто?.. Я теперь очень странно себя чувствую, когда стою рядом с такими людьми, как Людмила Ивановна Касаткина или Марина Мстиславовна Неелова – они народный артистки и я народный артист. Странно. Хотя рядом с нашими народными – я не говорю о великих, кто сейчас работает педагогами-репетиторами, вроде Михаила Лавровского, Юрия Владимирова, Екатерины Максимовой, — с нашими народными, что сейчас танцуют, я себя спокойно чувствую.

АГ: А изменилось ли что-то для вас в театре? Почувствовали вы что-нибудь или нет? НЦ: Когда я раньше приходил, просил лишний входной пропуск, мне могли ответить: «нет-нет-нет, это только для народных». Теперь мне никто не смеет это сказать. Много вот таких мелочей, и потому эти звания нужны для театра. Очень нужны, к сожалению. Может быть теперь, благодаря этому званию я наконец буду получать спектакли… АГ:Вы действительно не часто выходили на сцену в этом сезоне. В чем проблема? НЦ: Наши директора все время говорят, что из-за того, что я часто хочу уезжаю. Но вот могу привести такой пример. Двадцатого числа вывешивается репертуар на следующий месяц. Это закон. Я должен был поехать готовить партию де Грие в Мариинском театре, я за три месяца предупредил всех, что на это время уеду, взял отпуск. Мне позвонили из Мариинского буквально в день отъезда, извинились и сказали, что спектакль отменился Я пришел в театр на следующий день, сказал, что никуда не уезжаю. Еще не было двадцатого числа. И мне стали предлагать все спектакли, которые никому не нужны, второстепенные партии, потому что другие уже были кому-то обещаны. Тогда я сказал: извините, мне это не интересно. Я лучше тогда посижу без спектакля. АГ: Но ведь есть «второстепенные» партии, более интересные, чем партии «заглавные». Ваша слава началась с Меркуцио – почему Вы сейчас оставили эту роль? Вы считаете, она Вам уже «не по чину»? НЦ: Нет, Меркуцио я танцую регулярно. Просто слишком много исполнителей, мне все время объясняют, что я слишком много танцую. Почему я все время должен стоять в очереди? Я станцевал премьеру Лавровского, а следующий спектакль мне дали только через три года. Вот и все. При этом что обидно: все те второстепенные партии, в которых я выходил, если бы я что сделал неважно, мне бы второй раз не дали. С другими людьми почему-то такого не происходит. Я очень долго не мог попасть в «Щелкунчика», я три года ждал своего спектакля. Попал совершенно случайно. Просто был спектакль, который повис в воздухе, он был не нужен ни одному исполнителю. И мне дали этот спектакль. И все последующие «Щелкунчики» (у меня еще не было ни звания заслуженного, ни лауреата, ничего) я получал только тогда, когда все основные танцовщики оттанцовывали. А в этом году вводились другие люди, и я еле выбил второй спектакль, — хотя являюсь первым составом. Оба новых исполнителя вышли не в лучшем качестве, станцевали не очень удачно, причем и первый раз и второй раз, но их закрепили и оставили… Когда меня вводили в «Сильфиду» (это было давно), мой педагог Николай Романович Симачев, царство ему небесное, – сказал: либо вы делаете два тура вправо-влево – либо вы не выходите, так как Филин танцует это гениально. И он был прав. Я не мог никогда танцевать так как Филин, но я старался сделать это по-своему. Может быть, кому-то я нравился больше, кому-то меньше, это дело вкуса зрителя. Но я отвечал за все те трюки, которые были поставлены. Сейчас я прихожу – у новых исполнителей текста вообще нет. Не то что трюкового – даже рисунка спектакля. И это никого не волнует.

АГ: Понятно, что в вашем возрасте это звучит очень странно, но положение народного артиста обязывает в некоторой степени к «пестованию молодых». Вам приходила в голову идея, что вы сами можете с кем-то работать? НЦ: Первый мой серьезный спектакль был «Щелкунчик», а «Щелкунчик» дуэтно очень тяжелый спектакль. Очень тяжелое адажио, очень тяжелая сцена снежинок, где все должно делаться легко, виртуозно, потому что поставлено было на великих исполнителей. У меня не было достаточного сценического опыта, и конечно никто из балерин не стремился со мной танцевать, я был худенький и хрупкий… И вот Наташа Архипова – я ей бесконечно благодарен, это один из моих самых любимых людей на земле — рискнула меня ввести. Я тогда себе клятву дал, перед спектаклем. В истории был такой случай: Елизавета Петровна поклялась, что если она взойдет на трон, то ни одного указа о смертной казни она не подпишет. И действительно: она ни разу не подписала смертный приговор. По России ходили люди с оторванными языками, все уезжали в Сибирь, но смертного приговора она не подписала. Так и я поклялся, что если меня введут, и я стану кем-нибудь, то ни одному человеку на ввод я не откажу. И я ввожу всех. Вот сейчас все исполнительницы Маши в «Щелкунчике», которые существуют, — все введены мной. Очень многих я вводил в другие спектакли и с удовольствием это делаю. То, что я могу подсказать – я подсказываю. Мне повезло с педагогами, у меня не было ни одного второстепенного педагога, были только великие. И сейчас есть Марина Тимофеевна Семенова и Николай Борисович Фадеечев — поэтому работа педагога у меня на глазах. Если моим партнершам что-то не удается, я пытаюсь им объяснить, как мне бы объяснила Марина Тимофеевна или Галина Сергеевна. Не знаю, насколько это получается. Но «пестовать»… у нас достаточно много педагогов, которые этим занимаются. Это не мое дело. АГ: Вы вспомнили педагогов, и очевидно, что разговор, который происходит сейчас, не может обойтись без упоминания о смене власти в училище, и о произошедшей в начале сезона смене власти в Большом театре. Как вы считаете, эти перемены – к добру или к худу?

НЦ: Насколько я знаю, Софья Николаевна не уходит из училища, она остается почетным президентом, это естественно, потому что человек отдал более сорока лет своей жизни этому делу. Конечно, она молодец, в школе такой порядок, и то что во многих учреждениях развалилось, у нее это все присутствует – и дисциплина, и все. Но возраст и какие-то жизненные потрясения… Софья Николаевна сама мне сказала, что с удовольствием принимает перемены, ей оставляют класс, ей оставляют почетное президентство, и она будет теперь советовать, а ответственность уже будет лежать не на ней. Я думаю, что ее ученицы ей благодарны, потому что она не только выучила их, но и дала дорогу в жизнь – достаточно широкую. А что касается Бориса Борисовича Акимова – он профессиональный педагог, очень хорошо себя зарекомендовавший. Посмотрим, что будет, потому что все это непредсказуемо.

Читайте также: