Биография. Сочинение Николая Цискаридзе.

critic

Биография. Сочинение Николая Цискаридзе. Судя по газетным интервью, этот танцовщик начал придумывать себе раннюю биографию. Более поздняя (а ему сейчас двадцать шесть) хорошо известна всем любителям балета. Мальчик, в 13 лет переведенный из тбилисского хореографического училища в Москву, на выпускном экзамене поразил Юрия Григоровича и тот выдал краткую оценку: «Грузину – пять, и взять в театр». Не задержавшись в кордебалете, Цискаридзе начал получать небольшие сольные партии (Конферансье в «Золотом веке», принц Фортюне в «Спящей красавице», Французская кукла в «Щелкунчике»), через три года – партии большие, и теперь – вот уже четвертый сезон – небрежно носит титул первого танцовщика страны.

У него масса всяческих званий, премий и призов – от «Восходящей звезды» журнала «Балет» и первой премии Международного конкурса артистов балета до звания заслуженного артиста России и полученной дважды подряд «Золотой маски» за лучшую роль сезона. Он всего добился сам – умом и талантом. Тем не менее – ему чего-то не хватает. И тогда в его рассказах о себе возникают предсказания, знамения, шепоты и крики судьбы. Итак: увидев новорожденного, няня подивилась длине ног и предсказала: «Балеруном будет!». В возрасте трех лет он ткнул пальчиком в открытку с изображением Большого театра, и сказал, что будет в нем работать. В столь же юные года увидел на сцене Надежду Павлову и решил, что будет танцевать именно с нею. Исполнилось и то, и другое, и третье. То есть – все было предрешено заранее, линия судьбы пряма как стрела и как полет по диагонали сцены. Эту конструкцию можно понять: именно так, достраивая свою биографию в прошлое и в будущее, представляли себе свою жизнь романтики девятнадцатого века. Романтики настоящие – не те, что считают себя таковыми, ибо «верят в любоф», как поп-звезды, а те, что твердо знали: жизнь – изящный танец на лезвии бритвы.

Воспевая дикую природу и свободные чувства, они становились законодателями строгих мод, сочиняя религиозные мистерии, запросто общались с духами и демонами, благодаря острым языкам были неудобны в обыденной жизни, и, полагая, что красота и есть целесообразность, создали все лучшее в европейском искусстве. Цискаридзе также явно принадлежит к этому племени. Его привычка комментировать чужие танцы (точно, остроумно и довольно зло) приносила и приносит ему по пригорошне неприятностей в год. На свете есть немало балетных людей, вздрагивающих при упоминании имени Цискаридзе, и вспоминающих, чтo он про них сказал. Но важно другое: этот жестко замечающий чужие недостатки молодой человек способен не только вкалывать, искореняя недостатки собственные (или то, что он таковыми считает), но и мгновенно оценить чужие достоинства – и произнести восторженный монолог как о всемирно признанной балерине (Сильви Гиллем), так и о восходящей рядом – в Большом театре — юной звезде (Марии Александровой). Но все же блистательная дерзость поведения не главное при разговоре о Николае Цискаридзе. Главное – блистательная дерзость его танца.

Он явно пренебрегает законом земного тяготения – так легок и невесом его прыжок. Зал устраивает бешеную овацию после вариации Голубой птицы в «Спящей красавице» – вот только танцовщик слишком редко выступает в этой партии. Тому есть две причины: во-первых, «Спящая» в последнее время вообще редко появляется на афише театра (как и все балеты в редакции Григоровича, за исключением обязательного новогоднего «Щелкунчика».) А во-вторых, самому Цискаридзе кажется, что партия ему не удается. Боже, спаси перфекционистов! В середине мая нашего героя вызвали на замену, предупредив о спектакле меньше чем за сутки. Как он готовился – останется его тайной, но когда вышел на сцену! Не вышел – приземлился из долгого легкого прыжка. Руки вздрогнули, будто повинуясь воздушному потоку, и последовал новый прыжок. Превращенный в птицу принц в сказке Перро прилетал на окошко к возлюбленной – и вот это трепетание крыла было не только в фантастически плавных, овевающих балерину руках танцовщика, но во всей партии, нежной и вместе с тем – выверенно точеной, как рисунок пером. И стало ясно, что после ухода Нуреева равной Голубой птицы не появлялось на свете. Если и после этого вечера Цискаридзе будет говорить, что партия ему не удается – смело обвиняйте его в ложной скромности. Не только у Голубой птицы – у многих его персонажей особые отношения с воздушной стихией. Джеймса в «Сильфиде» часто играют как обычного деревенского жителя, неожиданно столкнувшегося с миром летучих существ. Балет в таком случае идет по привычной дорожке сюжета: конфликт земли и воздуха, прозы и поэзии. Цискаридзе ничего не оставляет от привычной трактовки роли. Его Джеймс летает по сцене почище иных сильфид, и речи нет о его «прозаичности». Наоборот, это поэзия чистой воды – нормальная романтическая тема узнавания собственного призвания. Это узнавание – без капли грусти, оно торжествующее, но не торжественное, на самом деле – это просто гимн принятия романтической судьбы. Сильфиде потому и не составляет труда увлечь Джеймса в волшебный лес, что этот лес ему, должно быть, снился. Да, герой бескрыл (зато как парит танцовщик!), но радости надежной помолвки и деревенского быта – не для него. Для него – танцы под луной, радость вариации и разорвавшееся от смерти возлюбленной сердце. Джеймс появился в списке ролей Цискаридзе в девяносто пятом году, а в девяносто шестом еще один его герой умер от любви и от разрыва сердца. «Лебединое озеро» – этот безумно странный спектакль Владимира Васильева, где нет Одетты-Одиллии, а есть одна Принцесса Лебедь, и где злой волшебник, которого когда-то звали Ротбартом, оказывается не больше не меньше как отцом принца, — по крайней мере одному артисту дал возможность сделать роль, которую воспели все газеты, даже сравнявшие постановку с землей. Цискаридзе в роли Короля-Демона, этого злосчастного соперника собственного сына, был не просто сильным властителем, пораженным тем фактом, что кто-то может предпочесть ему по-цыплячьи наивного принца. У Короля-Демона прочитывалась (по Станиславскому) биография романтического героя, заключившего сделку с темными силами и пославшего вызов небесам. А небеса отвечали появлением хрупкого лебедя, не согласного повиноваться – и в танце Короля-Демона звучала мрачная властность и мольба одновременно. Он умирал от одного вида счастливой парочки, этот всесильный маг – и никто из зрителей не мог понять выбора принцессы. Еще одна схожая «биография» как будто дожидалась Цискаридзе в «Раймонде» – но из двух мужских ролей, Жана де Бриена и Абдерахмана, он выбрал первую и этот балет стал тем редким случаем, когда, как шутит танцовщик, он дожил до свадьбы. Абдерахман как будто создан для него: яростный характер сарацина, решившегося на похищение отвергнувшей его девушки, и убитого на поединке счастливым соперником, мог быть сделан Цискаридзе со свойственным только ему великолепием ярости. Но танцовщик выбрал «белого» героя – воплощение рыцарства и добродетели. До того Цискаридзе станцевал Солора в «Баядерке» – и в последнем акте «Теней» превратил эту партию воина, предавшего свою любовь и не сумевшего забыть погибшую возлюбленную, в огромный вопль души. Вращение влетало в прыжок, и прыжок был – вослед возлюбленной тени. То, что слишком часто выглядит красивым спортом, – виртуозная вариация — у Цискаридзе подчинено законам искусства. Именно после этой партии и стало ясно, что Цискаридзе -– не один из первых танцовщиков. Он просто Первый танцовщик. И, видимо, он решил отдохнуть от страстей (но не от виртуозных партий) и попробовать себя в новом качестве – в качестве счастливого человека. Потому и выбрал Жана де Бриена. Этот белый рыцарь поразил зал мальчишеской серьезностью обращения с оружием, азартным увлечением венгерским танцем и полетами почти что над головами кордебалета. Он показал, что Цискаридзе доступны не только большие страсти, но и вполне декоративные партии. (На три года раньше это впервые засвидетельствовала небольшая роль Золотого божка в «Баядерке»). Жан де Бриен побеждает не только потому, что защищает свою даму сердца, а значит безоговорочно прав, и не только потому, что, как читалось в старом сюжете, христианский рыцарь обязан победить сарацина, но потому, что красота просто обязана побеждать в этом мире. В балетном мире, разумеется.

В недавно выпущенном спектакле Большого – «Дочери фараона» на музыку Цезаря Пуни, поставленной Пьером Лакоттом по мотивам Мариуса Петипа, Цискаридзе исполняет главную роль – роль Таора, и это снова вовсе не романтическая страсть, но дивное упражнение в новом стиле. На афише неспроста написано «по мотивам» – Лакотт, исследователь балетного девятнадцатого века, сыграл по законам изучаемого им времени, когда перенос балета из страны в страну мог означать всего лишь повторение сюжета. «Дочь фараона», сочиненная Петипа в 1862 году и оставшаяся в памяти потомков двумя вариациями, придумана Лакоттом заново – во французском стиле, с любовью к мелким движениям и нелюбовью к большим страстям. История о том, как путешествующему по стране пирамид англичанину приснилось, что он живет в Древнем Египте, взаимно влюблен в дочь его правителя и в связи с этим переживает множество приключений, рассказана в балете со стилизованной наивностью (Чего стоит одна бутафорская змея, вызывающая неизменный смех зрителей – а ведь герою угрожает смерть!). И оказалось, что этот стиль также подвластен Цискаридзе. Выполняя сюжет, он между тем отстранился от него. Не играл наивные мотивации, а тонко обозначал их, легко напоминая о том, что главный герой в этом спектакле – непривычный для Большого стиль. Сделал сюжетом не приключения в Египте, а приключения французской школы танца в России. И тем самым оказался лучшим исполнителем не сюжета истории о дочери фараона, а сюжета истории Большого театра. И эту историю он создает теперь сам – как и свою собственную биографию. А няня с балетным предсказанием… Была она или нет – какая, собственно, разница? После того, как посмотришь пару спектаклей Цискаридзе – кажется, что была.

Читайте также: